Свежий Номер

№ 8 (22), 2006

Младшие боги толпятся, хихикают в ладошку,
отталкивают друг друга локтями,
тянутся посмотреть — что же там творится, на этом очередном
маленьком шарике,
таком нелепом.

Они напоминают школьников
на лабораторной по биологии,
когда учитель вышел на минутку, —
с кем не бывает, —
и они вот-вот на радостях грохнут микроскоп
со всеми инфузориями-туфельками
и хламидомонадами.

Они пыхтят и сопят,
высунув от усердия острые язычки,
помешивают сломанными карандашами
культуру в пробирках, —
на полу похрустывают
осколки разнокалиберных колбочек
и чьих-то жизней.

А что случится, если вот эту вот
крошечную розовую двуногую штуковину
поддеть и зафигачить во-он туда,
где дрыгается такая же, но с длинной
светлой шерсткой на голове?

— Ну до чего ж смешон, уродец,
глядите, глядите, как посверкивают
эти крохотные стеклышки у него на глазах!

Младшие боги дружно смеются
(а самый шустрый — ну просто в голос ржет),
когда эти две фигурки под микроскопом
вдруг начинают на грязном предметном стекле
замысловатый, но бессмысленный танец.

Потом та, что поменьше, — с длинной шерсткой, —
заигравшись на краешке, бухается куда-то
на пол, и ее, конечно, уже не найти
в этой пыли, ну и ладно.

А уродец зачем-то срывает с себя стеклышки,
отшвыривает их прочь,
и из его уморительных глазок
начинает сочиться вода.
А потом он падает на колени
и долго-долго, скучно-прескучно
стоит не шевелясь,
сложив ладошки перед грудью
и задрав голову кверху, —
видимо, притворяется мертвым.

— Да они же почти разумны! — радуются
младшие боги
и тыкают в шарик ланцетами, скальпелями
и перочинными ножичками.
А самый шустрый
уже разжег спиртовку
и греет щипцы.

...Когда старшие боги вернутся,
они, конечно, наведут порядок,
и младшие, все еще тихо хихикая,
рассядутся по своим местам.

Бог с ним, с шариком.
Шариков таких в кабинете биологии — немеряно.

Правда, этот был
самый
смешной.

Июльский полдень. Воскресенье.
Нева раскинулась необозримой дельтой.
И Петербург обширным сновиденьем
остался позади.
Жара. Фонтанный беспредел.
Жара. Фонтанный беспредел.
Большой Каскад
в невыносимо яркой позолоте.
И, как обычно, жалко льва.

Экскурсии, фотографы, кафе,
жара, собаки, дети,
опять экскурсии и крик экскурсовода,
опять фонтаны и жара,
и слишком бьет в глаза зеленый цвет (трава!),
и слишком резок синий
(ну да, конечно, небеса!)...

...В Большом Дворце, на лестнице
толпа внимает
косноязычной барышне в бейсболке, —
как видно, практикантке
с истфака.

Сейчас от духоты я рухну прямо здесь.
А может, если повезет, сблюю...

— Перевести взгляд вверх. Сглотнуть.
И успокоиться. И улыбнуться. И...
Боже мой, плафон!

...И детская, припухшая от поцелуев,
качалась ножка
Елисавет Петровны
в трехсотлетних
облаках.